erra (erra) wrote,
erra
erra

Categories:

Выходные в Берлине

Экспресс EC175 оказывается забит народом настолько, что мне не достаётся места. А ведь всего за два с половиной евро его можно было зарезервировать... Впрочем, мне вскоре удаётся занять сиденье какого-то бодрого старичка, который кинул свой чемодан на полку и умотал в борд-бистро, а ближе к Нойштадту в вагоне и правда появляются свободные места. Поезд скользит через дремучие леса и ухоженные немецкие поля, слева и справа клубятся тучи, но в наши окна светит солнце, и можно спокойно вспомнить два дня, проведенные в Берлине...

Суббота оказалась "пляжным днём": мы сели в Кёпенике на прогулочный теплоход класса "лапоть" и поплыли по рекам, озёрам и каналам Берлина. Рек, озёр и каналов тут, надо сказать, невероятное множество, в пригороде есть даже районы, в которые не ходит автобус, зато ходит рейсовый катер. Берега аккуратно одеты в бетон, во многих местах есть лестницы в воду, как в бассейнах, аккуратные "парковки" для лодок и катеров, беседки под тентами, море цветов, и всё такое. На теплоход каким-то образом затесался клошар, который оглашает периодически воздух хриплыми репликами вызывающими смех окружающих: он, оказывается, полагает, что находится в U-bahn'е и удивляется, почему вокруг так много воды.

Вскоре капитан объявляет, что мы должны сделать остановку, чтобы дать возможность выйти пассажирам, что вызывает удивление у Бори, потому что теплоход вроде бы прогулочный. Впрочем, когда у причала обнаруживается полицейский катер, становится понятно, какого именно пассажира собираются высаживать. И правда, двое бравых полицейских подходят к клошару и осведомляются, не хочет ли он покинуть борт. Клошар интересуется, предлагают ему сойти с борта или через борт, на что полицейский невозмутимо отвечает, что это будет зависеть от степени его опьянения. Весь диалог происходит под живой интерес и усмешки публики.

Наконец, спокойствие на борту улажено, и мы плывём дальше. На длинном озере можно наблюдать дорожки для регаты и стадион для зрителей, наблюдающих гонки. Регаты здесь происходят ежегодно и всегда собирают хорошую аудиторию. Жителям близлежащих домов повезло, если они любят шумные сборища и зрелища и не очень, если они предпочитают тишину и уединение. Впрочем, вопрос этот решается достаточно просто: практически во всех уголках этой немецкой Венеции есть какие-нибудь виллы или квартиры, которые сдаются или продаются, о чём проплывающих мимо извещают плакаты, вывешенные с балконов. Борис присматривает себе дом у воды: периодически, увидев что-нибудь интересное, записывает телефон. Детей лучше заводить в собственном доме, считает он. Трудно возразить.

Над водой туда-сюда летают самолёты — Шёнефельд здесь недалеко. Власти собираются закрывать Темпельхоф и Тегел, расположенные в черте города, и переносить все рейсы в Шёнефельд, который по этому поводу будет расшириться, к нему тянут сеть общественного транспорта к вящему неудовольствию таксистов, строят автобаны и так далее. Жители озёрного массива этим крайне недовольны, собирают петиции протеста и требуют оставить их в покое. Боря колеблется: с одной стороны, с его частыми командировками кататься в близлежащий аэропорт намного проще, чем в дальние. С другой, тишина в доме — тоже важное дело.

Корабельный буфет торгует всякой мелочью — сосисками, пирогами. Мы вроде как собирались пойти поесть, сойдя на берег, но по дороге голод пересиливает, к тому же поддувает ветер, и потому хочется погреться, так что горячий шоколад (увы, здесь, как и во Франции, этим словосочетанием называют какао) с яблочным пирогом приходится очень кстати. Правда, начинает отзываться ранее выпитый берлинский прохладительный напиток, фруктовая водица на пивной основе. Боря его изрядно рекламировал, и я поддался, увы мне, но оно того не стоило.

Тем временем лапоть возвращается в Кёпеник, проплыв на прощание мимо местного замка. «Знаешь, какая история здесь произошла?» — говорит Боря. — «Однажды некий капитан ворвался на заседание ратуши, объявил всех городских старейшин ворами и казнокрадами, заявил, что всех их арестовывает и будет судить, приказал тут же охране взять их под стражу, что она беспрекословно и проделала, и отправил их в подвалы этого самого замка, после чего забрал казну и смылся, а старейшины двое суток просидели в этом подвале, ожидая суда. К вопросу о немецкой законопослушности».

Сойдя с парохода, мы обнаруживаем, что аппетит перебит, а после выезда на свежий воздух хочется спать. Едва продрав глаза около семи вечера, я понимаю, что хотел всё-таки попасть в центр. Боря остаётся работать, а я вылезаю наружу и отправляюсь на Александерплатц. Добраться туда удаётся не без приключений: на выходные перекрыли S-Bahn между Schöneweide и Baumschulenweg, на месте работ временно ходит челночный автобус. Особенно весело, надо думать, приходится тем, кто пытается на S9 доехать в аэропорт и не понимает по-немецки.

Пока я добираюсь до Александрплатц, начинает потихоньку темнеть, а я успеваю проголодаться, так что у меня появляется шанс наверстать упущенное в январе и поужинать в Yulchen Hoppe, что я и проделываю. Отварной карп оказывается по-немецки огромным и по-карпьи костлявым, так что колдую я над ним долго, почти до десяти. За это время окончательно темнеет. Возвращаюсь домой, сделав на прощанье пару снимков ратуши с подсветкой.

Поезд скользит тем временем по ущелью между холмами (на горы всё-таки не тянут), вдоль речки, на холмах там-сям виднеются замки, мосты и прочие красивости, но снимать их из быстро движущегося поезда, да ещё сидя не у окна, практически нереально. От соседки узнаю, что когда человек чихнул, немцы говорят ему "Gesundheit".

Воскресным утром, позавтракав, мы отправляемся на восточный вокзал. Туда, на берег Шпрее, на участок между восточным вокзалом и мостом Oberbaumsbrücke берлинские власти перенесли самый хорошо сохранившийся фрагмент берлинской стены. Здесь есть что поснимать: многие граффити выполнены очень художественно. К сожалению, во многих местах старые художества замазаны и исчёрканы любителями отметиться. Мелкие надписи маркерами в стиле "здесь был Вася" власти регулярно смывают специальными растворами, но стене от этого лучше не становится: многие оригинальные рисунки уже сильно обветшали. Думается, если их не покроют каким-нибудь специальным консервантом, через несколько лет от мемориала практически ничего не останется.

Вдоволь наснимавши и пройдясь по самобытной картинной галерее, устроенной на Oberbaumsbrücke, отправляемся пешком в Treptower Park, место советской военной славы. Наш путь лежит через Neuköln, в глубинах которого, как говорит Боря, не у кого по-немецки дорогу спросить: здесь живут турки. Местами попадаются девицы в парандже, вдоль людных улиц полно кебабов (впрочем, в Берлине азиатской кухни полно везде, особенно китайской), и из всего этого сомнительного великолепия к Treptower Park идёт Аллея Пушкина. Боря рассказывает, как одну девочку, назвавшую Пушкина любимым поэтом, пригласили прийти в школу с родителями, поскольку современное поколение поэта Пушкина не знает, знает только водку. Учительница, надо сказать, опозорилась изрядно.

«А вот здесь, у станции S-Bahn'а», — продолжает разглагольствовать Боря, — «румынские цыганки лет 12-13 торгуют всем, что у них есть, то есть, собой». А всё потому, что Болгария и Румыния были приняты в Евросоюз по политическим причинам и с нарушением принятых требований. Уровень жизни в этих странах низок, а коррупция власти невероятная. В Болгарии, например, получили от Евросоюза 40 миллиардов евро на борьбу с коррупцией и всё разворовали. Евокомиссии, впрочем, это не понравилось, и дальнейшие субсидии Болгарии она заморозила. С другой стороны, Польша и Чехия за последний год укрепили свои национальные валюты на 25% по отношению к евро, а уж про доллар вообще говорить нечего. Ревальвация оказала своеобразный эффект: в Чехии, например, убавилось американских туристов — им стало дорого — и прибавилось русских: по сравнению с ценой перелёта для них удорожание на месте не слишком заметно. В результате чехи снова активно учат русский: на курсах по изучению русского очередь на полгода вперёд.

В Трептовер парке тихо и малолюдно. Солдат-освободитель с мечом наперевес, прижимающий к груди маленькую девочку, недавно умер (в смысле, умер тот парень, с которого делали этот памятник), а девочка была вовсе даже не немецкая, а дочка военного коменданта Берлина, рассказывает мне Боря. На стеллах с изображениями ратных подвигов Советской Армии, написаны цитаты из Сталина по-немецки. Показательно отношение немецких властей: ни памятник солдату-освободителю, ни эти стеллы никто и пальцем не тронул, и более того, памятник и имеющее место за ним кладбище для пяти тысяч советских солдат, погибших при взятии Берлина, тщательно охраняют, так что никакие неонацисты (чрезвычайно непопулярные среди немцев — и процента голосов не наберут) ни разу не оскверняли его. Впрочем, памятник евреям-жертвам Холокоста в самом центре Берлина тоже как-то не попадал под раздачу — может быть, просто центральное положение спасает.

Боря, кстати, считает существование такого памятника неправильным: если уж жертвам, то всех наций, а не только евреям. Впрочем, своим еврейством периодически беззастенчиво пользуется. «Вот был случай», — вспоминает он. — «в автобусе ехал чернокожий ублюдок, слушал из магнитофона хэви-метал на полную громкость и корчил рожи маленькой девочке, которая была просто в ужасе. Все отворачивались, мама девочки не знала, что и делать. Ну я дал ему пинка и выкинул из автобуса. И когда приехала полиция, этот пакостник начал кричать, что я наци, что я его оскорбил на расовой почве. А я ему говорю: маленький, я еврей. Тогда он начал без перехода говорить, что вы, мол, евреи, сволочи, вот вас палестинцы вырежут, и будет хорошо. Ну тут уже его полиция с удовольствием повязала».

На улицах в первые числа августа заметно большое количество женщин на последних стадиях беременности. «Это всё карнавал», — говорит Боря. — «11 ноября в 11:11 ряженые врываются в ратуши, объявляют бургомистрам и мэрам, что они низложены, те отдают ключи от города, надевают носы и колпаки и идут веселиться вместе со всеми. Пиво в буквальном смысле слова течёт рекой, на улицу выкатывают бочки, и доступ к кранам этих бочек бесплатный. В результате к вечеру народ разогревается, и похоть берёт своё. С одной стороны это хорошо, потому что в Германии низкая рождаемость. С другой, дети, зачатые в состоянии алкогольного опьянения...»

Боря набит историями из жизни почище, чем иная бочка сельдью.
— Боря, — говорю я ему, — напиши книгу. Слава Веллера тебе обеспечена.
— Ты знаешь, — отвечает он, — это беда всех журналистов. Вот сидишь и думаешь: вот как напишу книгу... Но очень немногие действительно пишут.
Возразить сложно, но приставить к нему человека с диктофоном хочется.
«Приходит поляк в банк и говорит:
— Я хотел бы положить на депозит свои 10000 злотых.
— Да, конечно, давайте.
— А как вы гарантируете мне, что я смогу забрать свои деньги?
— Деятельность нашего банка гарантирует национальный банк Польши.
— А если он прогорит?
— Что вы такое говорите?! Это же национальный банк, практически, вся страна.
— А если страна прогорит?
— Да я сейчас полицию вызову! Как может прогореть страна, если её состоятельность гарантирует Советский Союз!
— А если таки Советский Союз прогорит?
— А что, вам на такое дело жалко 10000 злотых?»

Прогулка по парку будит аппетит, но прежде чем мы успеваем добраться до еды, нам на глаза попадаются клубника и черешня, чем мы беззастенчиво и пользуемся.
— Откуда, интересно, клубника в августе? — говорю я.
— Таки из Израиля. Израиль сейчас снабжает фруктами всю Европу, они дешевле, чем у местных производителей, и натуральнее, чем у арабов. Разве что голландцам пофиг, насколько химическая у них клубника. Знаешь, как шутят немцы над голландцами? Примерно так же, как французы над бельгийцами, а русские над чукчами. Сколько у голландев есть состояний воды?
— И?
— Четыре. Твёрдое, жидкое, газообразное и помидоры.

На этот раз после короткого отдыха мы всё-таки отправляемся в местный ресторанчик. Тот, в котором мы завтракали омлетами вчера (и это блюдо для постоянных посетителей типа Бори, в меню ничего такого нет), уже закрыл кухню и переквалифицировался в пивную, поэтому мы идём в тот, где мы завтракали сегодня. Завтрак, кстати, был смешно организован: этакий шведский стол под открытым небом, для здешних краёв обычное явление. Выбор достаточно велик, пироги (яблочный, сырный и ягодный) неизменно вкусны, драники и прочее мясо-курица-сыр тоже хороши. Разве что профитроли подкачали, какие-то водянистые оказались. Но это был завтрак. На ужин мы получаем по тарелке мяса с овощами. Каждая тарелка имеет диаметр около 40 сантиметров, и эти сантиметры плотно освоены. Это вам не скудная дороговизна московских ресторанов, это нормальная немецкая порция, после которой из-за столика можно только выползти.

Наутро на вокзале в поисках еды в дорогу обнаруживаю портативные наборы суши, чем с удовольствием и пользуюсь. За время написания этого текста мы успеваем достичь Чехии, и я даже успеваю в Децине сфотографировать какой-то местный замок прямо на ходу из поезда. До Праги остаётся полтора часа езды.

Tags: города, обзоры
Subscribe

  • Из каждого утюга

    А вот кто знает, откуда взялось это выражение — "это звучало из каждого утюга"? Ответ: розетки для радиоточки, хоть и отличались от силовых…

  • Два дурака на одной пересадке

    erra — Два дурака Великий dz взял и пересвёл старую запись. Ну и я по такому случаю спел заново, исправив старую досадную…

  • Про GameStop и "народных акционеров"

    Зафиксируем для памяти: это не "народ нагнул Уолл-стрит", это дерзкий профи, вполне возможно что и с Уолл-стрита, нагнул рыночек, используя массовку…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments